Одно было обидно. Видели бы Новиковы, с кем сижу я, с кем разговариваю.

- Дело-то у меня к вам, право слово, пустяковое, - развел он руками. Волобуев, давнишний мой приятель, съезжая, запамятовал оставить мне адрес новой своей квартиры. А поскольку вы здесь, как бы вместо него, я и подумал...

Это надо же! Сижу вот и разговариваю. И с кем!

- Так что не соблаговолите ли сообщить мне новый его телефон? Весьма одолжите, - сказал и руки на груди скрестил, как на известной картине. Это-то, наверное, и навело меня на мысль.

Книгу я нашел в передней, на полке - старый экземпляр "Евгения Онегина", невесть как сохранившийся еще со школьных лет.

- В память о нашей, так сказать, встрече, - говорю, - не откажите, некоторым образом, подписать.

По лицу его снова прошла гамма чувств. Откуда-то из глубины сюртука извлек он белое гусиное перо, пальцем потрогал кончик, потом достал пузырек с чернилами, занес руку над страницей, задумался, зажмурился и размашисто подписал. Потом еще задумался и поставил дату.

- Вот, милостивый государь, получайте.

И стал помахивать книжицей, чтобы просохли чернила.

- Не примите меня за ретрограда, - пояснил он, как бы извиняясь, - но все эти новомодные ручки страх как меняют почерк. Право...

Я так был рад, что даже, кажется, не поблагодарил его. Ка-а-кой вид будет у Новиковых, когда узнают! Это им за цветной телевизор. Тоже мне, цветной телевизор!

Спрятал он перо, убрал пузырек, но почему-то все не уходил. Я подумал, может, чаю ждет. Мне-то не жалко.

- Так я насчет Волобуева, - напомнил он, - не обессудьте уж...

Дал я ему телефон, и он сразу стал прощаться.

- Разрешите откланяться. Не смею злоупотреблять долее вашей любезностью...

Чаю ждать так и не стал. Да я и не предложил ему - может, спешит человек куда, может, новое произведение писать торопится.